Неточные совпадения
— Да как же в самом деле: три дни от тебя ни слуху ни духу! Конюх от Петуха
привел твоего жеребца. «Поехал, говорит, с каким-то
барином». Ну, хоть бы слово сказал: куды, зачем, на сколько времени? Помилуй, братец, как же можно этак поступать? А я бог знает чего
не передумал в эти дни!
— Приду; как
не прийти взглянуть на Андрея Ильича? Чай, великонек стал! Господи! Радости какой
привел дождаться
Господь! Приду, батюшка, дай Бог вам доброго здоровья и несчетные годы… — ворчал Захар вслед уезжавшей коляске.
—
Привел Господь дожить до этакой радости меня, пса окаянного… — завопил он,
не то плача,
не то смеясь.
Не дай Бог, когда Захар воспламенится усердием угодить
барину и вздумает все убрать, вычистить, установить, живо, разом
привести в порядок! Бедам и убыткам
не бывает конца: едва ли неприятельский солдат, ворвавшись в дом, нанесет столько вреда. Начиналась ломка, паденье разных вещей, битье посуды, опрокидыванье стульев; кончалось тем, что надо было его выгнать из комнаты, или он сам уходил с бранью и с проклятиями.
Осип (выходит и говорит за сценой).Эй, послушай, брат! Отнесешь письмо на почту, и скажи почтмейстеру, чтоб он принял без денег; да скажи, чтоб сейчас
привели к
барину самую лучшую тройку, курьерскую; а прогону, скажи,
барин не плотит: прогон, мол, скажи, казенный. Да чтоб все живее, а
не то, мол,
барин сердится. Стой, еще письмо
не готово.
Я так думаю, что это она вас заочно благословляла; да, видно,
не привел ее
господь (перед последним концом) взглянуть на своих деточек.
«И лжемыслие, яко бы возлюбив человека
господь бог возлюбил также и рождение и плоть его,
господь наш есть дух и
не вмещает любви к плоти, а отметает плоть. Какие можем
привести доказательства сего? Первое: плоть наша грязна и пакостна, подвержена болезням, смерти и тлению…»
Наконец дело дошло до той точки в рассказе, когда он вдруг узнал, что Грушенька его обманула и ушла от Самсонова тотчас же, как он
привел ее, тогда как сама сказала, что просидит у старика до полуночи: «Если я тогда
не убил,
господа, эту Феню, то потому только, что мне было некогда», — вырвалось вдруг у него в этом месте рассказа.
То же, что труд его в суде, состоящий в том, чтобы
приводить людей к присяге над Евангелием, в котором прямо запрещена присяга, был труд нехороший, никогда
не приходило ему в голову, и он
не только
не тяготился этим, но любил это привычное занятие, часто при этом знакомясь с хорошими
господами.
Сначала они ездили шагом, потом рысью. Потом
привели маленькую лошадку. Она была рыжая, и хвост у нее был обрезан. Ее звали Червончик. Берейтор засмеялся и сказал мне: «Ну, кавалер, садитесь». Я и радовался, и боялся, и старался так сделать, чтоб никто этого
не заметил. Я долго старался попасть ногою в стремя, но никак
не мог, потому что я был слишком мал. Тогда берейтор поднял меня на руки и посадил. Он сказал: «
Не тяжел
барин, — фунта два, больше
не будет».
Когда священник начал мне давать уроки, он был удивлен
не только общим знанием Евангелия, но тем, что я
приводил тексты буквально. «Но
господь бог, — говорил он, — раскрыв ум,
не раскрыл еще сердца». И мой теолог, пожимая плечами, удивлялся моей «двойственности», однако же был доволен мною, думая, что у Терновского сумею держать ответ.
— Вот что, Ленька, голуба́ душа, ты закажи себе это: в дела взрослых
не путайся! Взрослые — люди порченые; они богом испытаны, а ты еще нет, и — живи детским разумом. Жди, когда
господь твоего сердца коснется, дело твое тебе укажет, на тропу твою
приведет, — понял? А кто в чем виноват — это дело
не твое.
Господу судить и наказывать. Ему, а —
не нам!
Но если вам угодно,
господин Бурдовский, назначить хоть завтра же утром у меня свидание и
привести ваших свидетелей (в каком угодно числе) и экспертов для сличения почерка, то для меня нет никакого сомнения, что вам нельзя будет
не убедиться в очевидной истине сообщенного мною факта.
— Ох, боговы работнички, нехорошо! — шамкал он. —
Привел господь с ручкой идти под чужими окнами… Вот до чего лакомство-то доводит! Видно, который и богат мужик, да без хлеба —
не крестьянин. Так-то, миленькие!.. Ох, нужда-то выучит, как калачи едят!
— И хорошо сделал, что
привез, — сказала Дарья Сергевна. — Анисья Терентьевна женщина немолодая, где ей читать все время без роздыха? Мы так уговаривались, что я стану с ней чередоваться. А вот
Господь и послал помощника, ночью-то он почитает, а я по хозяйству займусь — много ведь дела-то, и то
не знаю, Герасим Силыч, как управлюсь.
— Здравствуй, Зиновий Алексеич!.. Вот где
Господь привел свидеться! — радостным голосом говорил Марко Данилыч. — Татьяна Андревна, здравствуйте, сударыня! Давненько с вами
не видались… Барышни, Лизавета Зиновьевна, Наталья Зиновьевна!.. Выросли-то как!.. Господи!.. Да какие стали раскрасавицы!.. Дуня, а Дуня! Подь скорее, примай подружек, привечай барышен-то… Дарья Сергевна, пожалуйте-ка сюда, матушка!
—
Не испытывай, Степанушка, судеб Божиих, — сказал Пахом. —
Не искушай
Господа праздными и неразумными мыслями и словесами. Он, милостивый, лучше нас с тобой знает, что делает. Звезды небесные, песок морской, пожалуй, сосчитаешь, а дел его во веки веков
не постигнешь, мой миленький. Потому и надо предать себя и всех своих святой его воле. К худу свят дух
не приведет, все он творит к душевной пользе избрáнных людей, некупленных первенцев Богу и агнцу.
—
Привел Господь и с вами, Дмитрий Петрович, делишки завести, — потирая руки, отвечал Марко Данилыч. — Напредки́ просим
не оставить. А я ото всей души и во всякое время желаю вашим покупателем быть… Условийца только стеснительны. Так я думаю, что, сколько ни стоит Макарьевская ярманка, таких условий на ней никогда
не бывало…
— Я отвезу вас в губернию. Там будет безопасно — еретики там ничего
не посмеют сделать.
Привезу я вас в хороший купеческий дом. Семейство Сивковых есть, люди благочестивые и сердобольные, с радостью приютят вас у себя. Только уж вы, пожалуйста, ни про наших
господ, ни про Денисова, ни про их богохульную веру ничего им
не рассказывайте. Ежели донесется об этом до Луповиц, пострадать могу. Так уж вы, пожалуйста, Богом прошу вас, Авдотья Марковна.
Но машину
не привозили, а доморощенный олух мозолил да мозолил глаза властной барыни. И каждый день прикоплял новые слои сала на буфетном столе, каждый день плевал в толченый кирпич, служивший для чищения ножей, и дышал в чашки, из которых «
господа» пили чай…
— Сказывали мне, что за границей машина такая выдумана, — завидовала нередко матушка, — она и на стол накрывает, и кушанье подает, а
господа сядут за стол и кушают! Вот кабы в Москву такую машину
привезли, кажется, ничего бы
не пожалела, а уж купила бы. И сейчас бы всех этих олухов с глаз долой.
— Чего ей еще?.. Какого рожна? — вспыхнул Патап Максимыч. — Погляди-ка на него, каков из себя… Редко сыщешь: и телен, и делен, и лицом казист, и глядит молодцом… Выряди-ка его хорошенько, девки за ним
не угонятся… Как Настасье
не полюбить такого молодца?.. А смиренство-то какое, послушли́вость-та!.. Гнилого слова
не сходит с языка его… Коли
Господь приведет мне Алексея сыном назвать, кто счастливее меня будет?
—
Не пойти ль и нам к бережку? — молвила Аркадия, обращаясь к Марку Данилычу. — Китежских церквей
не приведет ли
Господь увидать, звону колокольного
не услышим ли?..
—
Не прилечь ли? — молвила Аркадия. — Может, и звона послушать
Господь приведет.
— «Аще ли какой человек обещается идти в той град Китеж, и неложно от усердия своего поститися начнет, и пóйдет во град, и обещается тако: аще гладом умрети, аще ины страхи претерпети, аще и смертию умрети,
не изыти из него, и такового человека
приведет Господь силою своею в невидимый град Китеж и узрит он той град
не гаданием, но смертныма очима, и спасет Бог того человека, и стопы его изочтены и записаны ангелами Господними в книзе животней».
Не прощал он ему тогда и его петербургских великосветских связей, того, что тот водился с разными высокопоставленными
господами из высшего"монда". Могу довольно точно
привести текст рассказа Писемского за обедом у него, чрезвычайно характерный для них обоих. Обедал я у Писемского запросто. Сидели только, кроме хозяина, жена его и два мальчика-гимназиста.
Опускаю подробности и
не привожу всю нить разговора, чтоб
не утомлять. Смысл в том, что он сделал мне предложение «познакомить его с
господином Дергачевым, так как вы там бываете!»
Кругом тихо. Только издали, с большой улицы, слышится гул от экипажей, да по временам Евсей, устав чистить сапог, заговорит вслух: «Как бы
не забыть: давеча в лавочке на грош уксусу взял да на гривну капусты, завтра надо отдать, а то лавочник, пожалуй, в другой раз и
не поверит — такая собака! Фунтами хлеб вешают, словно в голодный год, — срам! Ух, господи, умаялся. Вот только дочищу этот сапог — и спать. В Грачах, чай, давно спят:
не по-здешнему! Когда-то
господь бог
приведет увидеть…»
Аггей Никитич, возвратясь из Синькова, конечно,
не спал и, прохаживаясь длинными шагами по своей зальце, поджидал, какого рода ответ
привезет ему поручик. Тот,
не заезжая даже домой, явился к нему часу во втором ночи. Узнав из записки, как взглянул
господин камер-юнкер на вызов, Аггей Никитич пришел в несказанную ярость.
— Он мало что актер скверный, — сказал Абреев, — но как и человек, должно быть, наглый. На днях явился ко мне,
привез мне кучу билетов на свой бенефис и требует, чтобы я раздавал их. Я отвечал ему, что
не имею на это ни времени, ни желания. Тогда он, пользуясь слабостью Кергеля к mademoiselle Соколовой, навалил на него эти билеты, — ужасный
господин.
Петр Степанович быстро обернулся. На пороге, из темноты, выступила новая фигура — Федька, в полушубке, но без шапки, как дома. Он стоял и посмеивался, скаля свои ровные белые зубы. Черные с желтым отливом глаза его осторожно шмыгали по комнате, наблюдая
господ. Он чего-то
не понимал; его, очевидно, сейчас
привел Кириллов, и к нему-то обращался его вопросительный взгляд; стоял он на пороге, но переходить в комнату
не хотел.
— Что ж, пришла! известно, пришла, как приходят: родитель
привез, своею охотой
привез… да ты что больно вступаешься? тут, чай,
господин чиновник разговаривает, а
не ты с суконным своим с рылом.
— Боярин Дружина! — сказал торжественно Иоанн, вставая с своего места, — ты божьим судом очистился предо мною.
Господь бог, чрез одоление врага твоего, показал твою правду, и я
не оставлю тебя моею милостью.
Не уезжай из Слободы до моего приказа. Но это, — продолжал мрачно Иоанн, — только половина дела. Еще самый суд впереди.
Привести сюда Вяземского!
Изо всех слуг Малютиных самый удалый и расторопный был стремянный его Матвей Хомяк. Он никогда
не уклонялся от опасности, любил буйство и наездничество и уступал в зверстве лишь своему
господину. Нужно ли было поджечь деревню или подкинуть грамоту, по которой после казнили боярина, требовалось ли увести жену чью-нибудь, всегда посылали Хомяка. И Хомяк поджигал деревни, подкидывал грамоты и вместо одной жены
привозил их несколько.
Работая уже несколько недель над приисканием безопасного способа исполнить страшное поручение своего
барина, и работая безуспешно, осенившая его мысль при виде мертвого ребенка, разрешающая все сомнения и долженствовавшая
привести все дело к счастливому концу, до того поразила его, что он тотчас полез с предложением уступить ему мертвого младенца к Фаддею Емельяновичу,
не приняв во внимание, что подобное предложение, в свою очередь, должно было поразить старика своею необычайностью, и последний, несмотря на соблазнительный куш,
не только откажется, но доведет этот разговор до сведения своей барыни.
Выяснить своими усилиями свое отношение к миру и держаться его, установить свое отношение к людям на основании вечного закона делания другому того, что хочешь, чтобы тебе делали, подавлять в себе те дурные страсти, которые подчиняют нас власти других людей,
не быть ничьим
господином и ничьим рабом,
не притворяться,
не лгать, ни ради страха, ни выгоды,
не отступать от требований высшего закона своей совести, — всё это требует усилий; вообразить же себе, что установление известных порядков каким-то таинственным путем
приведет всех людей, в том числе и меня, ко всякой справедливости и добродетели, и для достижения этого,
не делая усилий мысли, повторять то, что говорят все люди одной партии, суетиться, спорить, лгать, притворяться, браниться, драться, — всё это делается само собой, для этого
не нужно усилия.
Барин молод,
не надеется на себя, а другие-то его обманывают, вот он и
привез с собой генерала, чтобы все, значит, сделать на совесть, по-божескому, чтобы мужичков
не изводить напрасно, и т. д.
— Пожалуйте-ка сюда,
господин Лубянский! — издали обратился он к Петру Петровичу тем официально-деревянным тоном, который
не предвещал ничего доброго. Старик и чувствовал, и понимал, что во всяком случае ему решительно нечего говорить, нечего
привести в свою защиту и оправдание, и потому он только произнес себе мысленно: «помяни, Господи, царя Давида и всю кротость его!» и, по возможности, твердо и спокойно подошел к губернатору.
Следственный судья
господин Гильо, в камеру которого наконец
привели Николая Герасимовича, был человек
не молодой, среднего роста, с лысой головой, очень подвижным умным лицом и проницательными серыми глазами.
Бодростина только махнула ему, смеясь, рукой и в том же самом экипаже, в котором
привезли сюда из гостиницы Горданова, отъехала на дебаркадер другой железной дороги.
Не тяготясь большим крюком, она избрала окольный путь на запад и покатила к небольшому пограничному городку, на станции которого давно уже обращал на себя всеобщее внимание таинственный
господин потерянного видя, встречавший каждый поезд, приезжающий из России.
Кучер,
не могший во всю дорогу справиться с лошадьми, даже у подъезда барского дома
не заметил, что
барина нет между теми, кого он
привез, и отсутствие Бодростина могло бы долго оставаться необъяснимым, если бы Жозеф, ворвавшись в дом,
не впал в странный раж. Он метался по комнатам, то стонал, то шептал, то выкрикивал...
— Нет, просто, просто… Никакого бесславия
не надо; он приедет и
привезет мой документ, а ты возьми его. Ларочка, возьми! Ради
господа бога, ради покойного отца и мамы, возьми! А я, вот тебе крест, если я после этого хоть когда-нибудь подпишу на бумаге свое имя!
— А ведь недурно,
господа,
не правда ли? Вы
не раскаиваетесь, что я вас сюда
привел? — сказал доктор.
А он, Прудентов,
не раз-де указывал
господину начальнику на таковые и даже предлагал-де ввести в «Устав» особливый параграф такого-де содержания: «Всякий, желающий иметь разговор или собеседование у себя на дому или в ином месте, обязывается накануне дать о сем знать в квартал, с приложением программы вопросов и ответов, и, по получении на сие разрешения, вызвав необходимое для разговора лицо,
привести намерение свое в исполнение».
«Чародей», впрочем, оказывается, знался
не с одним простым черным народом. У его избушки видели часто экипажи
бар, приезжавших с той стороны Невы. Порой такие же экипажи увозили и
привозили патера Вацлава. По одежде он, вероятно, принадлежал к капуцинскому монашескому ордену, но, собственно говоря, был ли он действительно монах или только прикрывался монашеской рясою — неизвестно.
— Ах, ваше благородие, мне бы хучь одного турку прикончить… Неужто господь-батюшка
не приведет?.. Уж я бы… ах ты, братец ты мой…
— А как же? — удивился и обиделся солдат. — Вместях все едем… Одна компания. Значит, у их благородия супруга на манер милосердной сестры, и вот они в том же роде… Уж я потрафлю,
не беспокойтесь, только бы
привел господь сокрушить хучь в одном роде это самое турецкое челмо… а-ах, боже мой!..
— Я вхожу сюда, — сказал Павел Петрович окружавшим его лицам, —
не так, как входил со мною в Брюнне император Иосиф в монастырь этих почтенных
господ. Первое слово императора было; «Эту комнату взять для больных, эту — для госпитальной провизии». Потом он приказал
привести к нему настоятеля монастыря, и когда тот явился, обратился к нему с вопросом: «Когда же вы удалитесь отсюда?» Я же, — заключил государь, — поступаю совершенно иначе, хотя я еретик, а Иосиф был римско-католический император.
Петрович, видимо, ошеломленный внезапным увозом своего
барина,
не привел в порядок этой комнаты. Постель была раскрыта. На столике около нее лежала французская книга.
— Уж этот уцелеет… Повесить его мало… Теперь у него с Ермошкой-кабатчиком такая дружба завелась — водой
не разольешь. Рука руку моет… А что на Фотьянке делается: совсем сбесился народ. С Балчуговского все на Фотьянку кинулись… Смута такая пошла, что
не слушай, теплая хороминка. И этот Кишкин тут впутался, и Ястребов наезжал раза три… Живым мясом хотят разорвать Кедровскую-то дачу. Гляжу я на них и дивлюсь про себя: вот до чего
привел Господь дожить.
Не глядели бы глаза.